СТУДИЯ ГУМАНОРУМ

«Он задел больное место. Шкидцы все-таки хотели учиться».

«Республика ШКИД».

В основе спектакля литературная композиция Данилы Привалова (драматургический псевдоним Дмитрия Егорова), собранная из фрагментов знаменитой «Республики ШКИД» Григория Белых и Леонида Пантелеева и ее хронологического продолжения — повести «Последняя гимназия» Павла Ольховского и Константина Евстафьева, а также документов из архива внучки Григория Белых Елены Викторовны Назарян. Автор изучал в архивах ФСБ протоколы допросов писателя Григория Белых, репрессированного в 1935 году за сатирическое стихотворение о Сталине. Эта история не только вошла в спектакль, но стала его главным смысловым сюжетом. Скрупулезное погружение в документальный материал позволило инсценировщику критически отнестись и к текстам повестей, и к популярной экранизации 1966 года (режиссер Геннадий Полока) с Сергеем Юрским в роли вдохновенного Викниксора. В сопоставлении документального и художественного режиссер искал историческую подлинность шкидской жизни и ее отражение в сегодняшнем дне.

 

«Это время образовательных экспериментов и воспитания нового гражданина, — рассказывает режиссер, — воспитания очень свободного, основанного в том числе на юморе и иронии, в ШКИДе были приняты фельетоны и подтрунивания над преподавателями. Но потом это все было обрублено, юмор ушел, начались репрессии, сам Белых попал в тюрьму»1.

 

Дмитрий Егоров продолжает разрабатывать педагогическую тему, прозвучавшую в спектаклях «Крестьяне о писателях» (Томский ТЮЗ) и «Теория счастья. 80 лет театроведческому факультету РГИСИ». Режиссера всерьез интересует личность Учителя и его роль в биографии ученика.

 

В спектакле Свердловского театра драмы центральной фигурой, формулирующей режиссерский месседж, становится Виктор Николаевич Сорока-Росинский (по-шкидски Викниксор) организатор Школы для трудновоспитуемых подростков имени Ф. М. Достоевского.

 

Оставив за бортом бытовые подробности жизни «дефективных» трудновоспитуемых, Д. Егоров сосредотачивается на организации учебного процесса в ШКИДе. Первоначально школа создавалась как интернат для одаренных детей, попавших на улицу. Учебная программа уподоблялась гимназической, с упором на гуманитарный цикл, по десять-двенадцать уроков в день. Ученики изучали иностранные языки, литературу, историю, пробовали себя в журналистике, рисовании, киносъемке: творчество неотделимо от самодисциплины и осознанной свободы выбора. Режиссера интересуют отношения школьников и учителей, а не воровская романтика.

 

Материал спектакля соединяет художественный и документальный планы, с явным перевесом последнего. Структура действия строится на соединении рассказа с показом, оставляя впечатление книжки с ожившими иллюстрациями. Трое рассказчиков ведут повествование: начинает Алексей Иванович Пантелеев-Еремеев, он же Ленька Пантелеев (Валентин Смирнов), подхватывает и вступает с ним в диалог его соавтор Григорий Георгиевич Белых, по-шкидски — Янкель, он же Григорий Черных (Александр Хвостов), а в финале берет слово заведующий школой Виктор Николаевич Сорока-Росинский (Константин Шавкунов). Артистам предложен смешанный способ существования: роль совмещает психологический и вербальный ряды, в некоторых сценах герои пребывают одновременно в разных временных пластах, держат несколько объектов внимания в параллельном монтаже.

 

Рассказчики вступают в прямой диалог с залом, стоя у перекрывающей зеркало сцены черной доски, нижняя половина которой расписана меловыми каракулями шкидовцев. На верхней чистой половине высвечиваются названия литературных и документальных источников, даты и адреса корреспондентов, выходные данные и вопросы протоколов ГПУ. Огромная доска в два человеческих роста превращает стоящих перед ней — в вечных учеников истории.

 

Сложнее всех приходится артисту Валентину Смирнову: его персонаж Пантелеев-Еремеев постоянно перемещается между ролью гимназиста внутри игровых эпизодов 1920-х годов и позицией рассказчика, оглядывающегося на жизнь в ШКИДе то из периода оттепели, то из эпохи террора. Пантелеев ведет и главную тему воспитания свободной личности.

 

В первом акте неспешно, как на уроке истории, играются эпизоды шкидской жизни: урок немецкого языка, урок гимнастики, обсуждение герба и гимна республики, приход новичков — Черных и Пантелеева. Дюжина гимназистов в коломянковых рубахах скрипит перьями, послушно повторяет за Эланлюм (Юлия Кузюткина) немецкие фразы, марширует и строит акробатические пирамиды под железные команды Косталмеда (Вячеслав Хархота), дружно «шамает» обед из оловянных мисок. Зритель не успевает до антракта запомнить их имена, у некоторых парней не насчитается пары реплик за весь спектакль. В таком экономичном режиме молодые артисты работают подробно, знают о героях всё, энергетически заполняя объем роли.

 

Постепенно из толпы выступают лидеры класса: волевой Японец (Игорь Кожевин), добродушный Купец (Илья Порошин), обаятельный Дзе (Александр Хворов), играющий на пианино Цыган (Ильдар Гарифуллин), задиристый Воробей (Антон Зольников). Шкидская иерархия режиссера не интересует, ему важны индивидуальности. Смешной очкарик Кобчик (Сергей Заикин) на уроке гимнастики вдруг делает сальто назад с одной руки и срывает овацию. Гога (Иван Виненков) всегда первым отвечает урок, изводя преподов мучительным заиканьем.

 

Непререкаемый авторитет преподавателей, по мысли режиссера, не нуждается в подтверждении. Эпизод с Иваном Ариковым — Пал Ванычем (Илья Андрюков), вместо литературы предложившем ШКИДе свои недюжинные вокальные способности, только укрепляет идиллические отношения учеников и учителей. Железный довод Викниксора о том, что с таким преподавателем они научатся петь, но литературы знать не будут, волшебным образом утихомиривает подростков. Положительно, имеющие уши да услышат! Буза после его отставки быстро захлебывается (сама процедура увольнения корректно спрятана за кулисы, откуда возмущенный Пал Ваныч выскакивает как ошпаренный и в негодовании ретируется под ироническими взорами пед. состава, со спокойным достоинством смывающего с доски школярские граффити).

 

Кульминацией первого акта становится сцена бала со «странными танцами». Со стен ШКИДы, со строительных лесов срывают белую пелену, зажигается стосвечовая люстра. В школу является толпа чумовых барышень в декольтированных бальных платьях, надетых поверх бумажных колготок и валенок. Девять юных фурий выкаблучиваются перед кавалерами, нелепо дергаются под искаженные вариации «Гаудеамуса», подражая — кто во что горазд — главной паре бала Викниксору и Эланлюм. Оставшемуся без партнерши невысокому Гришке достается дылда с манерами биндюжника (Ольга Короткова). История несостоявшейся дружбы Гришки с Тоней Маркони (Екатерина Соколова) упакована в короткий флэш-бэк: пожалуй, единственный раз в спектакле возникает атмосфера тоскливой бесприютности «трудновоспитуемых». Выдуманный девочкой роман о родителях — американском изобретателе Маркони и русской балерине Кшесинской — нелеп, смешон и трогателен.

 

Второй акт посвящен истории репрессий, настигших ШКИДу и Григория Белых в годы террора. Дух стандартизации и начетничества, новые «халдеи», которые не обладают ни старорежимной выправкой викниксоровской гвардии, ни актерским обаянием Пал Ваныча. Новая «халдейка» (Юлия Бутакова) из Шкидского рассказа «Банщица» ошарашивает внешним совпадением с Феей Крестной из мультфильма «Шрэк-2». Ее познания в литературе не устраивают продвинутых шкидцев, банщице указывают на дверь. Преподаватель политграмоты (Александр Борисов), читающий по книжке про «трудящийся пролетариат», в ответ на иронические реплики класса бьется в истерике, переворачивая парты и хватаясь за отсутствующую кобуру. Эпизод взят из повести «Последняя гимназия», где фигура «халдея» Селезнева скорее комическая, а в спектакле этот железный комиссар с замашками фюрера доведен до гротеска.

 

Сцены преподавательского упадка перемежаются сценами допроса Григория Белых, в которых вопрос, напечатанный на черной доске, задается беззвучной обезличенной системой, а ответ повисает в пустоте, поскольку судьба допрашиваемого заранее предрешена, вина не нуждается в доказательствах, цель допроса — выявить как можно больше врагов народа. Очная ставка Пантелеева с арестованным Белыхом вынуждает героя выбирать между предательством друга и гибелью. Вместо протокольного ответа режиссер выстраивает этюд-встречу старых друзей, используя текст письма Пантелеева: Ленька рассказывает Гришке, что на семнадцатом году революции власти разрешают проводить новогоднюю елку, и советские дети, оторванные от вековой традиции, не понимают, чего от них хотят. Сохранившийся в застенке интерес к воспитанию подрастающего поколения, конечно, разрывает шаблон восприятия репрессивной системы.

 

Раскручивается сцена веселой бузы: в ШКИДе организуется карнавальная монархия во главе с коронованным Купцом. Бузотеров снимает кинокамера, их кривляющиеся рожи высвечиваются на экране, репортеры с дохлой крысой вместо микрофона берут интервью у комитетчиков. Идея республики изживается, низы требуют тирании.

 

Итог подводит Сорока-Росинский, вернувшийся в 1948 году в Москву и столкнувшийся с новым стандартом образования. Он проводит урок русского языка по учебнику нового образца, предлагая залу просклонять слово «Родина» в патриотических формулировках. Зрители охотно и дружно включаются в игру, не придавая значения смыслу произносимых фраз. Но через минуту их просят проспрягать глагол «любить» в предложении «Я люблю Сталина». Зал отвечает глухой стеной молчания. Урок провокации не проходит даром.

 

Школьная доска уплывает вверх, и под меловой надписью «РОДИНА» проступают строчки приговора по делу Григория Белых. Стены ШКИДы покрываются сеткой тюремных решеток.

 

Завершается спектакль возвращением в свободный и нищий 1925 год, когда Пантелеев и Белых покидают ШКИД, чтобы с благословения Викниксора отправиться в свободную жизнь. Объятие Учителя и учеников должно проникнуть в самое сердце зрителя — и проникает, наверное…

 

1 «Культура Екатеринбурга» http://культура.екатеринбург.рф/news/564/i269740/


НАТАЛИЯ ЩЕРБАКОВА

"Петербургский театральный журнал"

×