ПОЙТИ ЖИТЬ ЕЩЕ РАЗ

Новый спектакль «Республика ШКИД» для большой сцены Свердловского академического театра драмы поставил режиссер Дмитрий Егоров. Одно это уже гарантирует особое отношение к теме и ко времени – во всех смыслах: философском, историческом, художественном, сценическом. Спектакль не проверка текста повести на современность, а проверка и оценка нашей современности этой историей.

 

В основе спектакля – пьеса «Республика ШКИД» Данилы Привалова – псевдоним Дмитрия Егорова. Материалом послужила одноименная повесть, дневники, письма ее авторов Григория Белых и Л. Пантелеева (Алексея Еремеева) – выпускников Школы социально-трудового воспитания имени Достоевского для трудновоспитуемых (сокращенно ШКИД), а также архивные документы ФСБ (протоколы судебных заседаний и допросов). Частью постановки стали устные воспоминания внучки Григория Белых Елены Викторовны Назарян, которую театр пригласил на премьеру.

 

Такой разношерстный материал продиктовал сложную структуру спектакля. Так, созданный юношами Григорием Белых и Л. Пантелеевым по своим свежим воспоминаниям художественный мир Республики ШКИД вступает в конфликт с действительно существовавшим положением дел в Республике ШКИД (свидетельств и документов об этом осталось катастрофически мало, но они есть, к примеру, незаконченная работа директора школы Сороки-Росинского «Школа Достоевского») и со взрослыми воспоминаниями Пантелеева, который повзрослев, поменял и точку зрения. Созданные юными писателями образы учителей и одноклассников не совсем соответствуют реально существовавшим историческим персоналиям, по крайней мере, тем, о которых сохранились хоть какие-то сведения. Это, в первую очередь, директор школы (немного карикатурный тиран Викниксор против Виктора Николаевича Сороки-Росинского, давшего беспризорникам 1920-х годов возможность стать личностями). Письма Белых к Пантелееву дополняют писательские очерки Пантелеева. А сатирические стихи Белых составляют главную трагическую линию, вступая в драматургию с документами из уголовного дела писателя. Есть еще один конфликт – он существует в зрителе, который когда-то видел художественный фильм 1966 года «Республика ШКИД», этот зрительский опыт тоже начинает встраиваться в «цепочку правд» об одном и том же – о ШКИДе. И главное, что делает автор пьесы и режиссер, – дает право существовать на сцене всем правдам.

 

Сцены школьной жизни в спектакле перемежаются с воспоминаниями и размышлениями трех персонажей – в спектакле условно есть два временных пласта: 1921 – 1925 годы (время обучения в ШКИДе Белых и Пантелеева) и все, что после. Все, что после – тоже делится на два условных периода: до 1936 – 1939 годов – ареста и смерти Белых – и после, когда остаются два героя – Пантелеев, проживший до 1987 года, и Викниксор, умерший в 1960-е годы. Эти пласты времени порезаны на эпизоды и замиксованы так, что действие постоянно скачет то туда, то сюда.

 

Республика ШКИД – период школы – предстает перед нами через призму взгляда ее выпускников – юношей (18 и 19 лет), которые написали художественное произведение на основе своих свежих детских воспоминаний, написали увлеченно, немного романтически, немного юмористически, как приключение. В спектакле школьные сцены кажутся похожими на королевство кривых зеркал – несколько искаженными и утрированными. Школьная доска огромна настолько, насколько она может казаться таковой маленькому человеку – ребенку. Урок гимнастики – странный бессмысленный набор движений, как бывает в представлении подростка, который не понимает, зачем ему выполнять то или иное задание. Бал в школе пронизан подростковой угловатостью и странностью настолько, насколько можно вообще представить себе классические бальные танцы, исполняемые бывшими беспризорниками. Это художественный мир, созданный ребенком. Что интересно, в пьесе некоторые сцены присутствуют одной ремаркой. К примеру, «Все танцуют странные танцы».

 

Сцены взрослой жизни – абстракции. Чаще всего они происходят только на авансцене, в основном – это монологи, реконструированные Дмитрием Егоровым на основе автобиографических текстов героев: писем, воспоминаний, очерков. Он как будто дает им возможность объясниться перед нами. Отдельно стоит сказать о сценах допроса, которые тоже, по сути, – монологи. Белых отвечает на вопросы следователя, которые мы не слышим, а читаем на доске. Получается такой символический диалог с пустотой. В этом разговоре не столь важна правда, не так важно и то, что ты ответишь, потому что ты все равно уже виноват.

 

Есть истории и отношение Л. Пантелева и Григория Белых; есть другие ребята-выпускники, которые не стали знаменитыми писателями, но стали простыми хорошими людьми, и их истории. Есть личность Викниксора – реально существовавшего педагога-практика и теоретика Виктора Николаевича Сороки-Росинского, ему, как и Белых с Пантелеевым разрешено «слово из будущего» – из 1950-х годов (монолог о школьном стандарте и воспитании патриотизма). Есть официальная история, построенная на документах, – история ареста Белых. Возникающий от присутствия всех этих точек зрения и от тесного переплетения художественного и документального небольшой диссонанс – ощущение странности происходящего – как раз возможность почувствовать, что есть некая надправда, которая все равно ускользнет от нас.

 

В художественном мире спектакля все построено на диссонансах, которые выворачиваются наизнанку: создается новый старый мир, подернутый строительной сеткой, но доделан он не будет; передовыми оказываются старые гимназические учителя, а новые больше похожи на «старорежимных»; игра в войну может обернуться войной; молодые люди ищут гуманизм, а получают коммунизм; гимнастика (зарождающийся советский культ тела и его композиции из людей-винтиков) вдруг заканчивается бальными танцами. В ситуации страха и тоталитаризма вдруг становится невозможно точно определить, кто ты и кто человек, которого ты хорошо знал. А понять, кто ты – свидетель или обвиняемый, можно только определившись, кто ты – друг или предатель. Надо сказать, что и сам материал – самый большой диссонанс: воспитание свободной личности в этой истории проходило в школе-коммуне социально-трудового воспитания имени Достоевского для трудновоспитуемых во времена становления молодого советского государства – это ли не главный парадокс?

 

Усиливает тему диссонанса звучащий фоном «Гаудеамус» – песня о содружестве (а не коллективизации) свободных личностей, спешащих жить, превращается в другом темпе почти в революционный марш. Мелодия становится зловещим гимном этой истории и ее героев. Если перевести вольно то, что они поют, то получается текст о том, что надо веселиться, пока молоды, потому что после приятной юности, после тягостной старости их возьмет земля: «Жизнь наша коротка, скоро она кончится. Смерть приходит быстро, уносит нас безжалостно, никому пощады не будет».

 

В спектакле сложный ритм. Первое действие кажется замедленным и даже несколько затянутым до последней своей сцены – бала в ШКИДе, который похож на бешеные пляски. И вот в таком же уже ритме проходит второе действие. В первом действии больше воспоминаний из детства, когда время тянется неспешно, неспешно развивает действие и режиссер (уже практически фирменный прием Егорова). Во втором же действии мы больше видим героев повзрослевшими, они пытаются ухватиться за хвост несущегося времени, а события мелькают с высокой скоростью, как в автобиографии, которую надо написать только на одном листе.

 

Есть ощущение, что актеры играют не героев в данный конкретный момент сценического действия – в детстве, молодости, зрелости, а героев как совокупность всех их возрастов, которые они смогли прожить, а также ощущение себя другими участниками истории. Белых (Александр Хвостов) остается вечно молодым – он умирает в тюрьме 30-летним (таким он остался в памяти друзей). Пантелеев-Еремеев (Валентин Смирнов) взрослый даже тогда, когда первый раз приходит на гимнастику в ШКИД, этот герой дожил до старости, он пережил всех и поэтому он как будто над повествовательным временем – он знает, как сложилась жизнь его друзей. Кстати, Л. Пантелеев действительно «держал ответ» перед советской молодежью, рассказывал о судьбе одноклассников в «Комсомольской правде» в 1967 году.

 

Оба эти героя – авторы повести – легко движутся во временных пластах – из 1926 года (времени написания повести) – в 1921 (в школу), из 1921 в 1936 (год ареста Белых) и так далее. Они легко переключаются с интонации повествователей, вспоминающих, как это было, к интонации героев – прямой речи участников действия. Они легко говорят о себе то в третьем лице (в третьем лице они написали о себе и в повести), то от первого лица.

 

А вот Викниксор (Константин Шавкунов) не меняется – он всегда кажется возрастным героем: во времена ШКИДы Сороке-Росинскому было 38-40 лет, но для детей этот возраст кажется уже старостью, поэтому он одинаков и в 1920-е годы, и в 1950-е. Он учитель навсегда.

 

Кажется, что герои спектакля Егорова как будто живут еще одну жизнь, как прожили до этого жизнь настоящую (биографию), жизнь литературную (героев в книге), жизнь историческую (в истории детской литературы, педагогики), жизнь киношную (эти герои в кино – совсем другие). Теперь они «пошли жить» на сцену, чтобы еще раз показать нам повторяемость и сложность истории.

 

"Культура Екатеринбурга"

http://культура.екатеринбург.рф/articles/673/i269885/

×