Тарас Михалевский: Без пафоса

– Тарас, откуда в твоей жизни появился свет? Ведь все вело к музыке: музыкальная школа, училище, участие во всероссийских конкурсах… И вдруг с 2002 года ты уже художник по свету театра «Школа драматического искусства».

– Да, получилось неожиданно, даже для меня. Я ведь буквально вырос в Омском драмтеатре, у меня родители актеры. Мама Татьяна Филоненко – заслуженная актриса Омской драмы, а отец Николай Михалевский – актер в Омской драме и художественный руководитель Театра живописи, аналогов которому я не знаю…

 

– А об актерской профессии не мечталось?

– Конечно, я хотел быть артистом. Потому что все дети актеров играют в спектаклях (я точно сыграл в спектаклях десяти). И после школы решил поступать в театральное училище. Было в этом что-то бессознательное, детское…

 

– А музыка – сознательное?

– Во всяком случае, вместо театрального училища я поступил в музыкальное училище на классическую гитару, а потом – в Московский Государственный Университет Культуры и Искусств на дирижерско-хоровое отделение. И вдруг в моей жизни появился Анатолий Васильев и театр «Школа драматического искусства», располагавшийся в те времена на Поварской. Когда я пришел устраиваться в театр, мне было все равно, чем заниматься: светом, звуком, или… В голодные девяностые годы у отца в Омске был свой Центр искусств, который очень выручал: там актеры показывали какие-то самостоятельные работы, там проходили джазовые вечера, как-то даже выступала группа «Nazareth». Я там практически жил: занимался и светом, и звуком, и билеты распространял, и дискотеки вел. Десятые-одиннадцатый класс я уже не учился, а работал.

 

– То есть опыт был?

– Меня с детства это все увлекало. Выходит новый спектакль в Омской драме, а я дома делаю макет, подсвечиваю… И вот каким-то чудом я попадаю к Васильеву. И как раз построилось новое здание театра на Сретенке, а значит и оборудование новое…

 

– Было, где развернуться?

– Да, было, где развернуться. Я с головой погрузился в этот театр, даже не подозревая, что есть такая профессия – художник по свету. Это был совершенно сумасшедший период. С Анатолием Васильевым объездили все мировые фестивали, все крупнейшие мировые площадки. Например, на международном ежегодном фестивале в Авиньоне мы работали в скалах, показывали «Илиаду» и «Моцарт и Сальери», везли с собой 30 ящиков оборудования, а еще там брали в аренду генераторы и «кучу» света. Спали по два часа… И тысячи человек зрителей, которых привозили на площадку автобусами, смотрели русские постановки.

 

– То есть азы профессии ты постигал, можно сказать, в поле?

– Да, приехав в Москву, я не учился, а работал со светом. Кто-то из нынешних художников по свету может называть своими учителями таких мастеров, как Исмагилов, или Фильштинский, или Ганзбург… Те, в свою очередь, например, Кутикова или еще кого-то… А моими учителям были: Омская драма, мама с папой, которые воспитали, и Анатолий Васильев. Он научил меня, прежде всего, работать с пространством. «Школа драматического искусства» – это белый театр, и это – непростая история, не всякий художник справится… Белый зал – это когда много отраженного света. Один-два локальных луча превращают зал «Манеж» в «сарай». Поэтому у нас были очень яркие спектакли, в которых использовались разноспектральные приборы, включая телевизионные HMI, вплоть до четырехкиловатных. И много профильтрованного и открытого света.

 

– Меня впечатлил список режиссеров и постановщиков, с которыми тебе довелось работать. Кто в ваших тандемах главный?

– По-разному. Смотря каким театром мы занимаемся. Например, я много работаю с режиссером Романом Феодори и с художником Даниилом Ахмедовым. Мы делаем визуальный театр, и, наверное, мы единственные, кто делает подобные спектакли в нашей стране. «Алиsа» – спектакль Красноярского ТЮЗа получил «Золотую маску» два года назад, как образец спектакля-феерии. Мюзикл «Биндюжник и король» номинировался по семи категориям, включая свет. Причем, это тот редкий случай, когда мюзикл удалось сделать без динамического света, что-то в стилистике Роберта Уилсона… Спектакль «Русалочка» в Екатеринбурге – тоже визуальный театр, созданный простыми средствами: очень важны точный угол, точный прибор. И никто не понимает, как, например, плавает русалочка в подводном мире. Это как объединить в одном спектакле цирк «Дю Солей», режиссуру Роберта Лепажа и Филиппа Жантии. И на это все наложить наш русский драматический театр – вот такая завораживающая смесь получается. Во время работы над такими спектаклями, конечно, многого ждешь от художника: свет здесь – самостоятельная составляющая, на него ложится большая нагрузка, а режиссер – поскольку-постольку. Шучу! А если ты выпускаешь спектакль с Миндаугасом Карбаускисом или Львом Эренбургом – это уже другая история, здесь, конечно, идешь за режиссером, за материалом.

 

– С Карбаускисом в Маяковке ставили?

– Да, спектакль «Изгнание» выпустили в этом году, тоже шесть номинаций на «Маску». Там пространство создано Сергеем Бархиным – нет никаких глобальных перестановок: парк, автобус, морг, берег реки – пространство не меняется! А спектакль идет четыре часа на одном дыхании. И ты делаешь весь спектакль какими-то очень простыми средствами – это тоже драматургический свет.

 

– А есть режиссеры, которым не нужен художник по свету?

– Есть. «Дай здесь фонарик, дай там фонарик, а этот фонарик убери» - это не ко мне.

 

– То есть тебе нужен режиссер-соучастник?

– Не всегда так получается, к сожалению. Есть режиссеры, как математики, которые, понимая свет, уже изначально четко выстраивают мизансцену. Так было у Анатолия Васильева, так работает Роман Феодори, Борис Морозов, Алексей Логачев (молодой главный режиссер Саратовского ТЮЗа). Мы с ним выпускали «12 стульев», за два дня сделали трехчасовой спектакль, потому что все мизансцены чистенькие, все продумано, придумано, и работается легко. А у иного режиссера – два человека по всей сцене «порхают», а он просит локальности. Нет никакой поддержки, ты не можешь ни за что зацепиться: ни за сценографию (пустая сцена), ни за музыку, ни за мизансцену – это беда.

 

– Ты можешь позволить себе отказаться от работы с каким-либо режиссером или постановщиком?

– Да, безусловно! Не работаю с «истериками». Даже если сам не работал, но наслышан – отказываюсь. А вообще, я много с кем работаю…

 

– Никого обижать не хочется?

– Иногда кого-то не хочется обижать, иногда складываются команды, и ты, заранее понимая, что спектакль будет посредственным, но у тебя есть время и возможности, соглашаешься на работу. Уже и театр любимым становится, и завязываются какие-то человеческие отношения с режиссером. Понимаешь, что чуда не произойдет, но какая-то добротная история получится.

 

– А в начале было, наверное, «надо и все», как у солдата…

– Как солдат, я работал с Анатолием Васильевым. В шесть утра мы уезжали из театра после световых, а в одиннадцать утра уже на работе. Работа над спектаклем не заканчивалась, даже когда он выходил, «Илиаду» Васильев делал десять лет, а «Евгений Онегин» выпускался на Поварской, а потом пережил еще две интерпретации уже на Сретенке. Когда в 2006 году мы остались без мастера, перед театром встали другие задачи: мы стали репертуарным театром. Пришлось переписать все партитуры, хорошо, что появился динамический свет, который при Васильеве был невозможен в принципе. При нем мы неделю могли спокойно монтировать спектакль, теперь приходится делать перемонтаж за сутки. Надеюсь, качество не потерялось…

 

– Где легче работается: в столице или в провинции?

– У меня такое ощущение, что сейчас хороший театр делается в провинции. Но не легче – интереснее. Например, с режиссером Владимиром Панковым в принципе не может быть легко. Мы выпускали спектакль «Зойкина квартира» Свердловском театре драмы. Огромная работа. Даже странно, что не номинировали… Или Александр Баргман – это тот вариант, когда ты летишь за режиссером и тебе неважно, сколько денег заплатят: ты летишь сделать хороший спектакль в хорошей команде. А художники! Много работаю с Эмилем Борисовичем Капелюшем, понимаем друг друга с полуслова. Такие же отношения у меня сложились с Даниилом Ахмедовым. Последнее, что делали – мюзикл «Карлик Нос» в Перми. Вот с ними и многими другими я работаю абсолютно самостоятельно.

 

– То есть они тебе доверяют полностью?

– Доверяют полностью. Я не хвалюсь, но мне достаточно посмотреть один прогон, и я все понимаю. Может быть, сказывается музыкальная подготовка, может, то, что я вырос в театре, но картинка в голове складывается, рисуется сразу. Я уже знаю список оборудования, с которым буду работать. И, как правило, первое решение у меня самое верное.

 

– Скажи, пожалуйста, а как складываются отношения с людьми, которые работают в театрах? Вот приезжает приглашенный художник по свету…

– Все строится, в первую очередь, на человеческих отношениях – театр делают люди. Все, что я как художник по свету напридумывал, они должны потом будут потом воссоздавать. И какие у тебя с ними отношения сложатся, какие ты схемы партитуры оставишь…

 

– Такими они и будут…

– Именно. Тем более, люди в театрах работают не за зарплату, подвижники. Прояви к ним уважение. Начальники осветительских цехов, операторы на пультах, которые «подхватывают» тебя – это же твой надежный тыл. Монтажники – тоже немаловажны. Иногда действительно идешь на уступки монтажному цеху, потому что понимаешь – руководство хочет красиво и сложно, а спектакль ставит на утро. Значит на монтаж остается полтора часа, и начаться он должен в 7 утра… Но я никогда не заставляю делать лишнюю работу. Если мы выезжаем с визуальным театром, то ставим непременное условие: день на монтаж до спектакля. Вы хотите качество? А качество – это полеты, чудеса, волшебство, поэтому с «Алиsой» и «Русалочкой» я всегда езжу сам. И на таких спектаклях даже не актеры, а цеха становятся «главными участниками».

 

– То есть профессия обязывает: надо думать обо всем?

– Художник по свету – объединяющая профессия. Она собирает в конце все воедино: режиссуру, сценографию, мизансцены, музыку, костюмы…

 

– И получается, что за художником по свету последняя точка…

– Конечно. В результате тебе надо вникнуть во все проблемы – от пожарного до директора.

 

– Ты пришел к пониманию этого опытным путем?

– Работа в разных городах и разных театрах – это огромный опыт. Одно дело, когда ты приходишь в театр Маяковского или в МХТ имени Чехова, где все прекрасно и у тебя никаких проблем, другое – когда ты приходишь в театр, например, в Ульяновске или в Челябинске и надо что-то выдумывать… Мозги начинают работать по-другому. Я недавно побывал в городе Нягань, расположенном в районе Крайнего Севера. Не мог отказать Николаю Реутову. Вы знаете, что там есть театр? И прекрасная труппа? И прекрасный директор. И они в этом маленьком городе делают хороший театр.

 

– А какие тебе люди нравятся? Допустим, ты любишь людей честных и откровенных или тебе больше нравятся задумчивые гении?

– Наверное, все-таки честные и откровенные. Я сам такой, на самом деле.

 

–Тогда скажи мне откровенно, ты доволен тем, чем занимаешься сейчас?

– Пока мне нравится ставить…

 

– А музыка?

– Надо что-то выбирать. К сожалению, совмещать уже не получается. Но она помогает мне в работе над мюзиклами.

 

– А вообще много работы?

– Порядка тридцати проектов в год.

 

– И когда успеваешь?

– Сплю мало, ем редко, семью не вижу…

 

– А семья у нас кто?

– Жена и две дочери.

 

– Что ж, счастья тебе и твоей семье. Спасибо!


Юлия Калачева

Все новости света. - 2018. - № 48. 


×