Александр Баргман: «Важно понять, что тебе дано исследовать только маленький-маленький участок бытия»

Поводом для интервью с артистом, режиссером Александром Баргманом стала премьера «Чайки» в Театре драмы. Мы поговорили о тригоринских темах, гении Чехова, мастерстве Григория Козлова и неистребимом черве режиссуры.

 

– Григорий Михайлович Козлов в интервью сказал мне, что Тригорин в его «Чайке» – это и вы, и он сам. Потому что и вам, и ему так же необходимо каждую минуту фиксировать живую жизнь и делать ее подлинной в искусстве. Вы согласны с тем, что Тригорин – это ваша тема?

– И да, и нет. Я думаю, что Тригорин не я и не Григорий Михайлович, а это Чехов в первую очередь. И эти рифмы, проблемы, вопросы – как писать, чем писать, про что писать, какой ценой дается написанное, что за это платится, что приобретается, что разрушается для того, чтобы написать нечто великое, что теряется, какие приносятся жертвы – Антон Павлович задавал, прежде всего, самому себе. А мы – какие-то далекие-далекие отголоски, эхо, лишь только потому, что мы тоже имеем какое-то отношение к творческому преломлению пространства и времени. Конечно, процесс перетекания жизненного опыта, энергий, поражений и побед в творчество и обратно неминуем для каждого мыслящего человека в искусстве. Тригорин проживает какую-то жизнь и пишет, видимо, пьесу «Чайка», следуя за собой. Как и наоборот, то, что он пишет, влияет на его жизнь. Так же и с нами происходит – каждый пишет, чем он дышит. Это одна из тем, которые мне интересно исследовать в связи с ролью Тригорина, и я благодарен Григорию Михайловичу за то, что он сделал мне предложение над ней поработать.

Есть другая тема, которая не менее болезненна для меня – предназначение художника: существуют ли границы исследования жизни, искусства и самого себя? Я думаю, что они все-таки есть. И важно осознать их, понять, что тебе дано исследовать только маленький-маленький участок бытия и трансформировать его в образы. Это довольно серьезный труд, а прийти к осознанию – тебе дано, что дано, что ты, как Тригорин говорит, можешь описать только пейзаж и больше ничего, – серьезное испытание.

Тригорин находит в себе мужество признать свои границы – это уже вопросы смирения и самопонимания. Меня тоже сильно тревожит, что я могу делать на театре, а что – нет. Как кажется, заниматься нужно только тем, что близко, что в тебе откликается и не ходить ни на какие баррикады и не заниматься какими-то другими сферами, если они не интересны. Возделывать свою делянку, а потом вдруг судьба улыбнется, и что-то расширится, и там, за поворотом возникнет еще какая-то делянка. Еще меня волнует тема вошедшей в привычку невозможности остановиться ставить, писать, играть. Это кажется: пока прет – надо. Нет, это палка о двух концах, потому что, увлекаясь, перестаешь замечать мир, людей. Суета иногда побеждает покой, к которому необходимо стремиться и в котором необходимо пребывать, чтобы ощущать себя в пространстве. Это тоже тригоринская тема. И Грише она, конечно, тоже очень близка.

 

– Какова драматургия ваших отношений с Григорием Михайловичем? Долгое время вы очень плотно вместе работали: он режиссировал, вы играли в его спектаклях "P.S.", «Лес», «Доктор Чехов», «Концерт замученных опечаток», «Маленькие трагедии»… «Чайка» – первая ваша совместная история после довольно приличного перерыва. Это выход на какой-то новый уровень?

– Наше общение с Гришей в последние годы было только дружеским. Он приходил на мои спектакли, иногда мне удавалось смотреть некоторые фрагменты видеозаписей его спектаклей. С годами мы меняемся, но талант Гриши и его человеколюбие остаются неизменными. В театральном мире, где в последнее время все больше места жесткости и цинизму, Гриша, слава Богу, остается Человеком, большущим ребенком с огромным сердцем, и это видно по его спектаклям, которые всегда созидательны, всегда обращены прямо в сердце, они всегда о любви или о недостатке и стремлении к любви. А чем еще заниматься театру? По-моему, больше нечем. И в этом смысле Гриша – воплощение настоящего театрального Мастера.

Григорий Михайлович – мой учитель, друг и старший брат. И в «Чайке» мы, действительно, встретились на каком-то новом витке – произошло соединение двух орбит. Не ожидал, что все снова сложится здесь, в Екатеринбурге, но я благодарен и судьбе, и Грише, и Алексею Феликсовичу Бадаеву (директору Свердловского академического театра драмы – прим. авт.) за то, что это произошло. Еще я благодарен артистам. Вся наша компания, которая участвует в «Чайке», – неимоверно теплые, нежные существа, с которыми приятно находиться на сцене, играть и молчать, и просто быть, приходить на репетицию, потому что вокруг будут они.  Я надеюсь, после «Чайки» мы будем встречаться с Гришей чаще. Если все будет хорошо, я в следующем году в его театре, с его учениками, поставлю спектакль, в апреле начну репетиции. Так что все неслучайно.

 

– Вы – актер и режиссер, в последнее время – чаще режиссер. Как вы переживаете смену ролей, когда приходится переходить с одной стороны рампу на другую?

– Я не скажу, что здесь (в процессе репетиций «Чайки» – прим. авт.) во мне не было внутренних войн, потому что червь режиссуры уже поселился, от него не избавиться. Трудная профессия у артиста все-таки, не в силу зависимости, а в силу того, что нужно себя обязательно поверять по режиссеру, по драматургу, по спектаклю. Есть много арок, в которые себя нужно как-то помещать и при этом еще быть автором роли. Я не думаю, что в скором времени повторю какой-нибудь подобный опыт в качестве артиста. Что касается сублимации актерских воплощений, то все равно, когда ставишь спектакль, в каждой роли на сцене – ты. Поскольку у меня нет режиссерского образования, я к сожалению, наверное, или к радости часто репетирую, что называется, "с показа", так что у меня тоски по актерству, честно говоря, нет.

 

– В финале «Чайки» вы кричите: «Барыня!», тем самым дописывая текст Чехова и произнося эпитафию Треплеву…

– Но в этой эпитафии раскаяние. Потому что кто мы? Мы же, порой, люди, причастные к искусству, мы – небрежные разрушители. И мы не дописали, просто у меня родилось. И это логично, ведь в спектакле есть мотив, что жизнь проживается, а пьеса пишется. Каждый художник – Чехов, Толстой, Набоков, Довлатов, Высоцкий – извлекает только из себя, и пьеса пишется, пишется, пишется, пишется. Эгоизм побеждает иногда, рушатся судьбы, Тригорин видит в Нине свою Музу, не справляется с собой и губит человека в итоге. Натыкается на это, как на ожог. Писал и дописался – ничего себе. Таких моментов у людей искусства очень много, когда нехотя зачеркиваются жизни и судьбы.

 

– В каких вы отношениях с Чеховым? Почему вы к нему снова и снова возвращаетесь?

– Да, я не только играл Чехова, но и ставил «Иванова», то есть с этой стороны рампы тоже им занимался. И хочу еще, хочу, хочу и буду еще что-то делать обязательно. Чехов – один из моих любимых писателей. Его текст совершенно поэтичен, прекрасен, и нет ничего лишнего. Он – великий мастер не только формы, но и содержания.

Для меня тот художник является подлинно интересным, который не знает ответов. Не знает человек, как жить, и всё. Есть только вопросы и растерянность перед этим странным, слабым и сильным, прекрасным и ужасным миром. Очень немногие писатели этот нестройный мир пытаются исследовать, а внутри этого мира живет человек – вроде бы, богоподобное существо, но и животное начало в нем есть. Что это? Откуда берется? Как с этим сладить? Как справиться с этим маленьким-маленьким отрезком жизни, который нам дан? Чехов велик тем, что он не знает, как с ним справиться. Он не оставляет иллюзий. При этом дает надежду, что возможно когда-то любовь победит.

 

– В одном интервью вы сказали, что в каждой своей работе вы стараетесь превратить историю в притчу. Если превратить жизнь Чехова в притчу, о чем она будет?

– Такая жизнь – короткая, яркая, насыщенная, такая грустная ближе к её финалу... Много тем. Человек, которому столько дано, человек с такой сенсорикой, с таким миропониманием. Человек, который вырос из таганрогского мальчишки, стоявшего за прилавком, и стал одним из великих драматургов столетий. Какую работу он над собой проделал! Что вы, я не осмелюсь даже сказать, что это за притча. Кто он? Страдалец, страстотерпец, праведник? Не знаю, что сказать.

 

– У вас очень много проектов и вы постоянно в разъездах. Есть ли якоря, которые способы вас в этой большой, живой, яркой жизни удержать на одном месте на год или на два? И маяки, свету которых вы не можете противостоять?

– Сейчас пока не останусь нигде ни на год, ни на два. У меня сейчас период пилигрима. Пока так интереснее жить. Я снялся с якоря и сделал это совершенно осознанно. Якорь только один, возвращаясь к тригоринской теме, – работа. Вот в чем прелесть и ужас одновременно (мы сейчас говорим только о театре).

У меня есть своя команда, с которой я работаю как режиссер. Для меня очень важно с ней встречаться и сочинять спектакли, потому что они мне очень важны, мои художники, хореографы, художники по костюмам, художники по свету. Мы друг друга аккумулируем, я рад, что здесь, в Омске, в Тюмени, в Израиле возникают очаги творчества – это мои маяки, которые меня манят. Что касается желания осесть, не получается, я пробовал.

 

– На афишах «Чайки» – вы и Ирина Ермолова. В первом действии, действительно, есть ощущение, что весь спектакль – ради ваших героев, их отношений, неразрешимых вопросов, их занимающих, – слишком велика ваша общая энергетическая и артистическая «масса». Как складывались ваши партнерские отношения с Ириной Ермоловой?

– Я не согласен с тем, что мы – главные лица. Видимо, это рекламная фишка. А работать с Ермоловой – счастье. Впервые я ее увидел на сцене в 1999 году, в спектакле «Ромео и Джульетта» Николая Коляды – фантастический был спектакль! Она играла Джульетту, и я ее запомнил. Это удивительно самоироничная женщина, профессионал мощнейший, чуткий, нежный, тактичный человек. У меня есть несколько любимых партнерш по театру, были и есть. Я очень рад, что к ним присоединилась Ирина. С ней чувствуешь себя на сцене по-настоящему живым и защищенным.

 

– В каких отношениях вы сегодня с Екатеринбургом?

– Отношения с этим городом у меня сначала не сложились, мне здесь было трудно находиться. В этот раз все гораздо легче. Не знаю почему, не могу объяснить. Может, мы с театром распахнулись друг другу в большей степени, это как-то организует настроение и приемлемость. С каждым городом свои отношения. И формирует их дело, которым ты занимаешься: пьеса, компания, люди, личная жизнь. Все это формирует восприятие. Суровые маргинальные люди здесь, не щедрые на эмоции – бажовские такие... Мне этот город стал нравиться. Мне здесь стало спокойнее.

 

Елена Азанова

«Культура Екатеринбурга»

культура.екатеринбург.рф/articles/673/i246825/

×