Григорий Козлов: «У каждого свои мучения. И у каждого свое счастье» Перед премьерой «Чайки» в Театре драмы

29 и 30 августа в Свердловском академическом театре драмы покажут премьеру чеховской «Чайки» в постановке художественного руководителя Санкт-Петербургского театра «Мастерская» Григория Козлова. Григорий Михайлович не любит говорить о спектакле до премьеры, он вообще не любит высоких слов и обещаний. Поэтому поймать его и задать вопросы под запись было задачей непростой, и разговор получился коротким – о Чехове, о судьбе художника и о «Чайке».


– Григорий Михайлович, я видела на репетиции только второй акт, где Александр Баргман играет Тригорина так, словно он, по Григорию Козлову, ключевое действующее лицо пьесы.

– Нет, там ансамбль. Тригорин – одна из важнейших ролей, как и Аркадина, как и Треплев. Тригорин записывает ремарки в пьесе из этого мира, он как бы Антон Павлович Чехов здесь и сейчас. И там вообще все зеркалится. Дорн – врач, Треплев – молодой литератор – это все, что Чехов в себе убивает.

 

– Что за человек ваш Тригорин? Мне кажется, это важный вопрос, ведь вы позвали на эту роль своего друга.

 – Тригорин – человек, который находится в кризисе. И каждый человек, который давно занимается профессией, постоянно пребывает в поисках, в мучениях. Он – уставший человек, хочет покоя, гармонии, любви, а у него каждый день работа, работа, работа. «Я должен писать, я должен репетировать». И Александр Львович Баргман понимает, что это его жизнь. Он замечательный режиссер и большой артист. Мы с ним много чего поделывали вместе. И это наша тема. Человек проживает жизнь и записывает свои чувства, хочет сделать их подлинными в творчестве и мучается этим, мучается, мучается.

 

– Насколько для вас важны ожидания публики?

– Я не знаю. Но мне не хочется играть при пустых залах. И у нас в театре «Мастерская», тьфу-тьфу-тьфу, получается собирать зрителя. Я больше зависим от артистов, потому что мы с ними делаем спектакли. А если мы честны, то все сложится. Мне очень нравится актерский ансамбль «Чайки», все люди здесь замечательные. Уникальные артисты Ирина Ермолова, Слава Хархота, Игорь Петрович Кравченко, Андрей Анатольевич Кылосов, все молодые – блестящи! Нам интересно репетировать. Не знаю, что получится. Я и Треплева люблю, и Нину люблю, и Дорна, и Шамраева. Все, как мне кажется, с интересом работают. Они мне доверяют, а я им – доверяем, но проверяем. Предлагаю что-то, они предлагают в ответ, мы идем навстречу друг другу. Для меня важно, чтобы герои в спектакле легко и быстро существовали, потому что человек в зале сегодня живет в другом, не чеховском ритме. Как в спорте – есть футбол старый и новый. Я наслаждаюсь той красотой, которую показывал Пеле, но сегодня все быстрее и острее.

 

– Вы ставили «Трех сестер», «Вишневый сад», «Лешего», теперь «Чайку». Почему Чехов вас не отпускает?

– «Посмотрите, покойная мама идет по саду... в белом платье!» – говорит Любовь Андреевна в «Вишневом саде». «Где?» – спрашивает Гаев и тут же, в первом акте, произносит: «Да и сад продадут за долги». Мне нравится эта метафизика, люди: как они живут, смеются, страдают, меняются, как проходит их жизнь. Все очень образно, емко, поэтично. Чехова можно по-разному ставить. «Вишневый сад», например, можно сделать так: в первых актах все белое, в четвертом – наркокартель (засадить все маками, да?). Но мне это не интересно. Мне интересно пройти путь и понять: кто же здесь чайка? Все эгоисты и состоявшиеся люди, только Треплев живет по любви. Чехов его убивает, потому что считает: треплевы – нежизнеспособные люди.

 

– Чехова и читать можно в разное время по-разному. Несколько лет назад перечитывала все пьесы и была поражена иронии, с которой он относится к своим героям. Это очень зло, но сквозь сарказм и желчность читается любовь. Наверное, это любовь хирурга к умирающему пациенту.

– Да, Чехов очень ироничен. Кстати, у него во всех пьесах, кроме последней – «Вишневого сада», – есть врачи. Это мое открытие.

 

– А почему в «Вишневом саде» нет?

– Он сам умирал, когда писал эту пьесу. Судя по черновикам, она ему давалась труднее всего. Думаю, у него было ощущение, что никто эту болезнь не вылечит. Наверное, Дорн бежит от жизни и возвращается, понимая, что нет никакой другой, кроме этой. Чебутыкин живет в доме, одинокий, где есть «птица белая» Ирина. Астров сохраняет леса.

 

– То есть у них есть надежда? А у героев «Чайки» есть надежда на счастливую жизнь, они счастливы хоть немного?

– Периодами. «Я люблю удить рыбу», – говорит Тригорин. То есть хочется покоя, а покоя нет. Что такое «счастливы»? Нет счастья, есть стремление к нему, есть секунды счастья в жизни. Когда на тебя смотрят какими-то особенными глазами, когда ты что-то пишешь, а потом опять подвергаешь это сомнению. И так у всех персонажей. Как любит Маша, как любит Аркадина, как Треплев, Дорн. У каждого свои мучения. И у каждого свое счастье.

 

Елена Азанова

«Культура Екатеринбурга»

культура.екатеринбург.рф/articles/673/i246310/

×