Мастер и «Чайка»

В Свердловском академическом театре драмы состоялась премьера чеховской «Чайки» в постановке художественного руководителя Санкт-Петербургского театра «Мастерская» Григория Козлова. Спектакль получился живым и современным, несмотря на то, что текст пьесы остался нетронутым, артисты – одетыми, а чайка – чайкой.

 

Смотреть «Чайку» Григория Козлова глазами критика очень сложно. Ты попадаешь в «колдовское озеро» влюбленности, поэзии, красоты и не можешь отказать себе в слабости рассуждать отстраненно. В первом действии эта волнующая, манящая бездна, перед которой человеку вообще и чеховскому персонажу особенно так трудно устоять, визуализирована. Сцена заполнена водой, а происходящее на ней отражается в огромном искажающем все, как водная гладь, зеркале. Художник Театра драмы Владимир Кравцев нашел очень интересное решение: чеховское «колдовское озеро» обретает таким образом несколько плоскостей, становясь объемным, разлитым в воздухе состоянием любви, творческого горения – космосом, из которого видно сцену и юную девочку Нину Заречную, произносящую монолог о мировой душе.

 

В спектакле Григория Козлова текст Чехова сохранен в первозданном виде. Для режиссера важна каждая реплика, потому что она выросла из некогда живой жизни и снова получила возможность стать живой жизнью на сцене. Об этом говорит Тригорин, когда рассказывает Нине о своей зависимости от чистого листа и желания удержать каждый момент существования и воплотить в слово. Об этом размышляет и режиссер «Чайки», делая зал частью игрового пространства: герои пьесы выходят из него на сцену, фланируя между рядами и здороваясь со зрителями.

 

Первая часть спектакля решена в пастельных тонах и сепии. Перед глазами зрителя словно проходят ожившие воспоминания Аркадиной, Дорна, Тригорина, Треплева, Нины, Сорина, Полины Андреевны – выгоревшие старые фотографии из семейной жизни. Зритель видит подмостки, постепенно превращающиеся в мост через озеро, который обрастает к концу действия стенами и окнами. Дом, еще полный людей и еще живых чувств, совсем скоро осиротеет: вместе с Аркадиной, Тригориным и Ниной из него уйдет и любовь: счастливая, несчастная – любая. Во второй части на сцене нет озера, а в зеркале отражаются молнии и молчаливая темнота, лишь ненадолго, во время встречи Заречной и Треплева, в нем появляется легкая рябь, блеск ночной воды, отсвет былого счастья и надежд.

 

Вода в «Чайке» Григория Козлова – стихия одновременно опьяняющая и очищающая, манящая и пугающая. Одни персонажи скользят по мосткам, боясь оступиться и намочить ноги, другие – Яков и горничные – танцуют в воде, третьи – Костя Треплев и Нина Заречная – промокают до нитки, становясь в своей любви беззащитными и телесными. Тригорин, очарованный юной Ниной и решившийся отказаться от всего, что у него было прежде, заходит в озеро в одежде и плещет водой через порог – в открытые двери дома.

 

Ирина Аркадина в первом действии тоже находит свое «колдовское озеро». В осознании забытой материнской нежности, в тоске по безвозвратно утерянным юности и непосредственности, в страсти к любимому мужчине и страхе потерять его и свою убежденность в собственной женской красоте. Ирине Ермоловой удается показывать всю сложность этой Актрисы Актрисовны, заставляя зал в один момент смеяться над наигранностью и явной лживостью, в другой – вызывая сочувствие и желание прислушаться к тому, что именно стоит за словами и масками.

 

Григорий Козлов прописывает подробные психологические истории каждого действующего лица пьесы. И мы понимаем, что движет Полиной Андреевной (Светлана Орлова) и ее мужем Шамраевым (Андрей Кылосов), все знающим о любви жены к Дорну. Мы чувствуем, почему в глазах Дорна в исполнении Вячеслава Хархоты почти всегда слезы: сердце все знает, все человеческие трагедии через себя пропускает, но уверено, что жизнь прожита («Мне уже 55 лет!»), а сделано так мало, и ни любви, ни радости творчества познать не было дано.

 

В спектакле «Чайка» вообще нет ни одного персонажа, не заслуживающего внимания, любви и сочувствия, потому что, по Григорию Козлову, «у каждого свои мучения, и у каждого свое счастье». Достигает режиссер этого очень человечного отношения зрителя через собственное человечное отношение к героям пьесы и артистам, их играющим – всё, как мечтают Тригорин и Треплев: живое воплощается в живое. Григорий Михайлович очень нежно относится и к опытным актерам, и к вчерашним выпускникам театрального вуза, умея каждого приподнять над землей, перед каждым поставить интересную творческую задачу. 

 

«Чайка» Григория Козлова – это не столько история несчастной любви Константина Треплева и Нины Заречной, сколько признание режиссера в любви к Чехову, к большой литературе, к театру, к артистам, к людям, к жизни… Но главное, к труду художника (в широком смысле этого слова, конечно): к мучениям и счастью, с этим связанным.

 

Тема Мастера и мастерства поднимается Григорием Михайловичем во всех последних работах – и в «Записках юного врача», и в «Мастере и Маргарите». Здесь он продолжает ее исследовать и через личность Бориса Тригорина, и через Константина Треплева, и через Евгения Дорна, и через Ирину Аркадину, и через Нину Заречную, которые являются отражениями и Антона Павловича Чехова, и булгаковского Мастера, и самого Григория Козлова.

 

Александр Баргман произносит не только реплики Тригорина, но и некоторые ремарки автора. «Уходит. Быстро уходит», – записывает он в блокнот, когда Маша (Полина Саверченко) уносит графин с рюмками. Питерский режиссер, артист, художественный руководитель «Такого театра» создает неожиданно глубокий образ чеховского беллетриста, который в большинстве постановок подается как модный поверхностный самовлюбленный писатель, помешанный на успехе. Тригорин Баргмана задается множеством вопросов, волнующих художника, всецело посвятившего своего жизнь искусству: каковы пределы твоего таланта, где кончается жизнь и начинается искусство, как талантливо трансформировать жизнь в произведение искусства? Он ищет ответы, сомневаясь, страдая, очаровываясь Ниной и принося ее в жертву творческому процессу, подчиняясь Аркадиной и блистая вместе с ней в столичном бомонде. Как и все герои спектакля Григория Козлова, он переживает свои инсайты, но ко второму действию приходит заматеревшим успешным автором в блестящем пиджаке.

 

Контраст между действиями – прошлым и настоящим каждого героя – подчеркивается с помощью цвета и света. Если в первой части персонажи одеты в костюмы нежных цветов, свет отражается в воде и огромном зеркале, то во второй – современные костюмы темных оттенков, глухой черный задник, тьма, в которую, как в бездну, уплывает дом вместе с Ниной (прекрасная Кристина Шкаброва), произносящей повторно монолог, написанный Треплевым. 

 

Если в первом действии ритм диалогов напоминает биение сердца, еще открытого для любви, творчества и сомнения, и мы постоянно слышим звук утраченной героями ноты, то во втором действии зал оглушает тишина, присутствующая постоянно, даже во время напряженных монологов или игры в лото. И все более драматично на ее фоне звучит ключевая музыкальная тема спектакля – «Адажио» Самюэля Барбера, известное нам по фильму «Взвод» Оливера Стоуна. 

 

Кто же чайка в пьесе Чехова? Григорий Козлов вместе с постановочной группой и артистами Театра драмы, вслед за Эфросом, Ефремовым, Богомоловым, Бутусовым и многими другими, ищет свой ответ на этот вопрос. И по всему выходит, что чайка – Константин Треплев, потерявший радость творческого поиска, надежду на любовь. Александр Хворов очень интересно проживает свою роль, пройдя путь от очарованного талантливого влюбленного юноши, не боящегося отдаться стихии, до разуверившегося человека с потухшими глазами. Он ест за три минуты до самоубийства эклер и запивает его чаем – и эта страшная будничная подробность подключает зрителя к трагедии Треплева. Чучело чайки с болезненно изогнутой шеей в свете прожекторов в финале как будто все объясняет и ставит точку. Но скорее многоточие: человек в зале, ощутивший себя в контексте чеховской пьесы, может продолжить искать ответы.

 

Елена Азанова

«Культура Екатеринбурга»

культура.екатеринбург.рф/articles/673/i246566/

×