А БЫЛ ЛИ ВИЙ?

22 мая в рамках фестиваля «БРАВО!»-2018 состоялся показ спектакля «Вий» Свердловского государственного академического театра драмы. Постановка – результат работы спаянного дуэта Драмы – режиссера Дмитрия Зимина и художника-постановщика Владимира Кравцева. Литературной основой стала не гоголевская повесть, а написанная по ее мотивам пьеса уральского драматурга Василия Сигарева.

 

Оттенки серого и сепии, связка виселиц, зависший над зрительными рядами деревянный гроб, качающийся в глубине сцены жернов – пространство спектакля еще до появления в нем героев начинает задавать тон разговора со зрителем. Художественный мир, созданный Владимиром Кравцевым, пронизан безжизненностью и безысходностью – даже не предчувствием беды, а физическим ощущением близости смерти. Этой темы нет в гоголевском «Вие» – только у Сигарева, для которого история Хомы и Панночки стала поводом поразмыслить о злодеянии и неотвратимом возмездии, которым оно должно искупиться.

 

По сигаревскому сюжету Хома Брут (Антон Зольников) с двумя приятелями надругались над дочерью сотника. Девушка (Полина Саверченко), еле добредя до дома, умерла от побоев, но имен преступников не назвала – лишь попросила, чтобы отходную и за упокой читал над ней Хома Брут. По приказу сотника (заслуженный артист РФ Михаил Быков) за Хомой явились казаки, отвезли в свой хутор и заперли в церкви с покойницей, но, что страшнее, наедине с самим собой.

 

Все персонажи спектакля – неотъемлемая часть этого замкнутого, удушливого мира, в который лишь изредка пробиваются редкие лучи света. Герои одеты в серо-коричневые, бесформенные, тянущие вниз одежды, голоса звучат сипло или с хрипотцой, мертвенно-бледные лица отмечены печатью отчаяния, и даже в сценах разудалого веселья смех звучит вымученно. Земля, в которой предстоит похоронить панночку, затягивает всех, кто причастен к этой истории – на всех лежит вина за происходящее. Единственное свободное от царства земли «окошко» – квадрат колодца. Из него черпают горилку – и льют, брызгая во все стороны, мимо рта, стараясь залить память и осознание происходящего. В глубине колодца смывается вина одного из преступников – Халявы (Александр Хворов), смывается раскаянием и смертью, потому что иного выхода из этого плена нет.

 

Чем дальше развивается сюжет, тем меньше в спектакле становится света, оставаясь же в церкви с панночкой, Хома и вовсе погружается в кромешную тьму. И если в первую ночь его лицо освещает тусклый огонек свечи, то во вторую – образ покойницы лишает героя и этого – ему остается лишь выбивать искры, но все, что он видит перед собой при редких вспышках – мечущийся образ девушки. Запрыгнув на жуткую карусель, в которой вместо лошадок – виселицы, она взлетает то в одном, то в другом месте, описывая круги вокруг Хомы.

 

В темноте же пространство наполняется не образами, но звуками: жутковато-ласковым шепоточком панночки, то шуршащими, то напевными «развяжи», «дай напиться», «какой мягкий волос у тебя, Хома»… И лишь однажды, среди гнетущего шепота, сиплых голосов, звучит песня «Грешный человече», ясная и чистая, как смывшая грех Халявы вода. Поминальная песня панночки примиряет Хому с его судьбой («Только надо грешну человеку / Один сажень земельки / Да четыре доски»), и все страхи отступают: панночка больше не пугает – спокойным шагом выходит к своему мучителю в белом платье, и это – первый появившийся на сцене чистый, невинный цвет.

 

Возмездие свершается. У Сигарева Хома до последнего противится судьбе и несет жестокое наказание – Вий, судья над мертвыми в славянской мифологии, появляется в образе младенца и указывает на героя, после чего того раздирают чудовища. В версии Зимина и Кравцева Вий – внутренний судья Хомы, его совесть. Воздаяние приносит смерть – и облегчение. Будто распустившиеся на кладбище цветы, яркие погребальные наряды и маски панночки и Хомы разрезают могильный мрак, оставляя все кошмары позади.

 

Придет ли Вий за третьим мучителем – Ритором Тиберием Горобецом? Облегчает ли признание муки совести, избавляет ли от возмездия? У Сигарева, скорее, нет: мифологический Вий все же покарает согрешившего. Зимин же задается вопросом: у каждого ли есть внутренний Вий, способный терзать душу до тех пор, пока виновный не раскается? И легкий озорной прыжок Ритора (Никита Бурлаков), следующий за трусливым покаянием, отвечает на этот вопрос отрицательно.

 

Дарья Санникова

"Культура Екатеринурга"

культура.екатеринбург.рф/articles/673/i261955/