СТЕКЛЯННЫЙ ДОМ-НА-КРОВИ

Премьера «Железнова Васса Мать» состоялась в академическом Театре драмы еще осенью. С тех пор постановка Уланбека Баялиева первой авторской версии пьесы Максима Горького не потеряла премьерного блеска и свежести открытия знакомого-незнакомого классика. Сегодня – это впечатления от спектакля, показанного в Свердловской драме 25 января.

 

Дом Железновой не со ответствует фамилии. На сцене он выстроен из прозрачных перегородок, сплошь углы, простая геометрия кубистических композиций русских авангардистов начала ХХ века. Черный лакированный прямоугольник гроба с красной обивкой внутри. Спрятанная тайна крови. Черное платье – запланированный траур. Отложенная смерть. «Решительный, а умереть не решается». Хроменькая, униженная, облапанная всеми мужскими ручищами домочадцев, Липа (Екатерина Соколова) решилась. Из железа здесь только крюк для люстры, который станет избавителем горничной Липы, казнившей себя за детоубийство. Дом стоит на крови ее ребенка. Прижитого, незаконного, неправильного. Внука Железновой.

 

В стеклянном доме не кидаются камнями. Грубые слова-булыжники вольно летают по дому. Здесь был убит новорожденный ребенок. За каждым обитателем «скелет в шкафу», на каждого «компромат». Конфузить публично – ни-ни, значит враг семье. «Единокровные мои жулики» – говорит Прохор Железнов, а дом наполняют глухие потусторонние вздохи Захара Железнова, словно умирающий уже в аду.

 

В доме холодно, не для российского климата эти стеклянные перегородки. Васса (Ирина Ермолова) поднимает руки к светлому снопу летящих снежинок – греется под снегом. Ей теплее здесь, на краю сада, у заснувшей одинокой яблони. А дома – чашка горячего чая и очередной горяченький скандал. Пьют чай, едят из плошек что-то красное и черное (икру?), прикладываются к бутылке – и втихушку, и не стесняясь. Сквозняком выносит на середину комнаты Людмилу (Ольга Мальчикова), отчаянно веселую, невесело хохочущую, бесстыдно танцующую что-то испанское перед дядюшкой-любовником.

 

Железнова Васса Мать – без точек и запятых, как женское имя собственное, где каждое из имен отражает ипостась личности. Ирина Ермолова наполняет этот триединый образ выразительными подробностями состояний своей героини. Железнову играет спокойно, жестко, строго, это воин домашнего фронта, стратег и тактик, всегда с прямой спиной. Ее красивая Васса предстает в неожиданных откровениях, без надрыва, с привычной горечью неудавшейся личной жизни. А ее Мать лишена, в отличие от другой горьковской матери Ниловны, материнского смысла жизни – быть с сыном, когда он неправ и прав, когда за него до смерти страшно и до слез гордо, когда от опасности уберечь невозможно, но можно заслонить любовью. Сыновья не удались. Мать у Ермоловой не равнодушна ни к кому из детей. Жесты-касания «детских» голов и плеч красноречивее ласковых слов, которых она, честная, почти не произносит. Но ее материнские чувства живут в том огромном диапазоне от ненависти до любви, между которыми вовсе не шаг, а годы крушения надежд.

 

Мужчины в спектакле действительно «никчемушники». Слабые, неумные, жалкие. Даже Прохор (Борис Горнштейн) с его бравой походкой, с его победным «Бум!», с его бесшабашностью гуляки, героя-любовника и «врага семьи» тоже болен и уязвим. Как дитя, он расстраивается от крушения брутального имиджа: парик неловко слетел и открыл тайну – лысину…

 

Озлобленному Павлу (Игорь Кожевин) мало самому горевать от хромоты, некрасивости, нелюбимости. Ему надо, чтоб и другие страдали. Кукла Петрушка, красная, звенящая, уродливая, с которой не расстается Павел, – его alter ego. Этому Петрушке он устроит совокупление с белой птицей, убитой на голубятне дядюшки. Жена Людмила брезгует, отказывает в близости, путается с дядей Прохором – так вот вам: Петрушка отомстит, изнасилует голубицу в страшном кукольном театре Павла.

 

Такой с виду приличный, с безупречным пробором в прическе Семен (Антон Зольников) сплетничает про брата с удовольствием, как про соседа, и все его существо искорежено скрытым недугом: «шарнирная» пластика, шаги на цыпочках, дурацкое «Ю!..» – одним звуком выраженная мечта о ювелирном магазинчике, конвульсивные подергивания марионетки в руках неумелого кукловода. А кукловод – жена Наташа (Юлия Костина), скромница-тихушница с нескромными эротическими фантазиями, недобрая правдолюбка-истеричка. Даже управляющий Михайло Васильев (Константин Шавкунов), выделяющийся среди мужчин дома Железновых «нормальностью», деловитостью, неформальными отношениями с Вассой, не восполняет мужского вакуума в прозрачном доме – непоправимо зависим и столь же несчастен.

 

Кривое отражение их «мужественности» – дальняя родственница Дунечка, соглядатай и доносчик не столько по приказу, сколько по душевной склонности. Знание чужих тайных мерзостей – своего рода компенсация для приживалки и особое удовольствие хотя бы так почувствовать свою значимость. Дунечку играет мужчина – Алексей Агапов.

 

Стеклянные стены никого не обогреют и не спрячут. Несчастливы и нелюбимы все, даже те, кого вроде бы любят. Анна (Татьяна Малинникова) со своей гордой осанкой, яркой красотой – видимо, копия Вассы в молодости. Она так же умеет держать спину и дистанцию, понимает всех и никому не доверяет и так же обожглась, выйдя – по любви! – за солдафона-пьяницу. Людмила, которая любит Вассу, «волшебную маму», просто хочет жить – не с Павлом или Прохором, а просто жить с начала, но…

 

В актерском ансамбле спектакля каждый на своем месте и точно участвует в создании метафоры бездонного несчастья. Такая, казалось бы, камерная домашняя драма. Однако материнский дом, из которого все рвутся в «большой город», где Мать – сирота при живых детях, в этом спектакле куда больше, чем пространство семейных дрязг, крупнее, чем место действия персонажей частной истории.

 

«Дети – живые цветы земли», «Дети солнца». В этом горьковском афоризме, в титуле горьковской пьесы названа тема, которая его волновала, не давала покоя всю писательскую и реальную жизнь. И в «Вассе». Солнце не светит, до весны не дожить. Васса, умевшая украшать землю в своем саду, произвела на свет людей, которых трудно любить, еще труднее ненавидеть, и невозможно бесстрастно мириться с тем, что они такие, какие есть.

 

Яблоневые цветочки осенью стали плодами, зимой яблоки сложены дома в ящики. Железнова Васса Мать называла детей наследниками. Как дети зимы, лишенные надежды и наследства, яблоки раскатятся с каменным стуком по сцене в разные стороны. Красные портьеры наконец-то закроют прозрачные стены. Не подслушать, не подсмотреть. Стеклянный дом-на-крови не выживет, сад станет сухим деревянным адом? Хриплая, на сорванных связках пропетая песня задушенно умирает в объятьях трех женщин. В финальной трагической сцене Васса, Анна и Людмила похожи, как сестры, и, как родные, наконец-то близки.

 

Есть у Горького небольшая повесть «Жизнь ненужного человека» – о сироте, который находил утешение и поддержку в одном слове, когда-то сказанном матерью: «Пройдет». Может быть. А по сцене пройдет и вернется призрак девушки с мертвым ребенком на руках.

 

Елена Шакшина

Журнал «Культура Урала»

№ 1(67) Январь 2019 года