ИРИНА ЕРМОЛОВА: «НУЖНО МОЛИТЬСЯ ЗА ЛЮДЕЙ, НЕНАВИДЯЩИХ НАС, ЧТОБЫ ОНИ УСПОКОИЛИСЬ»

На этой неделе в Свердловском академическом театре драмы состоится очередная премьера – «Железнова Васса (Мать)» молодого режиссера Уланбека Баялиева. Главную роль в спектакле исполняет Ирина Ермолова, с которой мы поговорили о чужой ей Аркадиной и близкой Железновой, о Николае Коляде как первой любви, о процессе рождения роли и красоте как условности.

 

– Ирина, и в «Чайке», и в предстоящей премьере Театра драмы «Железнова Васса (Мать)» вы играете матерей. В каких отношениях вы со своими героинями сегодня находитесь, насколько они для вас между собой в диалоге? И второй вопрос, насколько вам как матери истории, размышления, печали, не совсем справедливые поступки Аркадиной и Железновой понятны?

– Как ни странно, у всех представление, что Васса – монстр, а мне она более близка, чем Аркадина. Та женщина, которую я создаю в «Чайке», далека от меня. Она тоже актриса – вот то немногое, что нас сближает. Диалога между этими героинями нет, единственная точка соприкосновения в том, что и та, и другая – матери. У Вассы на первом месте семья, у нее огромная ответственность перед ней и перед делом. Дело – это не только деньги, деньги для нее второстепенны, главное – имя. Если провести параллель с миром театра, то МХАТ – как можно его разделить? Никак, его если разделишь, будет пять маленьких МХАТиков. Так же неразрывно дело для Вассы, которое они создали вместе с мужем. Разделить его для нее – то же самое, что лечь в гроб и сказать: «Закопайте меня!»

Дети должны стать продолжателями дела, а они не хотят. Она любит их: кого-то больше, кого-то меньше, но любит, насколько умеет. Для Вассы есть люди «кчемные», достойные, а есть никчемные, третий сорт. «Курица», «мокрица» – она часто Наташу, жену сына, такими словами называет, не очень ласковыми, мягко говоря. Да, она высокомерна. Но все равно ее мучает совесть ужасно, она не хочет быть убийцей, она верит в Бога, в то, что ей воздастся за грехи, что ждет ее мучение страшное. Она понимает, на что идет. Но ради детей все можно – такая у нее мораль: «Я покаюсь перед Богом, когда придет время, Богородице расскажу – она меня поймет». Гордыня в ней, несомненно, есть: «Люди – такие же грешные, как и я, они не лучше, а зачастую и хуже».

Васса, конечно, далека от интересов Аркадиной, потому что для Аркадиной важны внешние атрибуты: всегда подтянута, причесана, цацки, бриллианты. А Васса, как моя мама. Дочь приезжает к Вассе, и мы думали, что она может ей подарить. Духи? Помаду? Но Васса не из тех женщин – она такими вещами не пользуется. В итоге у нас в спектакле дочь дарит Вассе икону. Моя мама тоже никогда не пользовалась косметикой, она умерла, царствие ей небесное, полгода назад. И она тоже была очень сильной женщиной, поэтому я посвящаю эту роль ей. Может быть, кто-то ужаснется, скажет: историю о такой злодейке маме посвящать! Но Васса покаялась. Неизвестно, что с этим человеком станет. Если взять святых, их истории, среди них зачастую были люди, которые совершали убийства, а потом всю жизнь очень сильно каялись и были возведены в лик святых. Я думаю, моя героиня потом придет к тому, чтобы покаяться и перед людьми. В нашем спектакле поднимаются не только семейные, но и философские вопросы: можно ли создать новую прекрасную жизнь, уничтожив на ее месте ужасную, мерзкую, уродливую. И в истории много примеров: государства так строятся. Но если ты преступил черту и покаялся, то вырастишь ли ты дерево?

 

– Вы для себя как-то отвечаете на этот вопрос?

– Нет. Большие сомнения у меня. Как мирным путем, чтобы все были счастливы, сохранить дело жизни? Каждый сын хотел вырвать из него свой клочок, разорвать целое. Да, она могла согласиться: уйти на покой, заниматься своим любимым садом. Но ее заботит, чтобы дело не пропало. Она нашла, пусть и не родного по крови, человека и полюбила его – дочку управляющего. Она видит в ней зерно, от которого может пойти хороший крепкий род – и красивый, и умный. Так, в конце остаются три женщины: дочь, приемная дочь и Васса. Матриархат.

У меня нет параллелей в жизни. Нет дела, которое я так ценила бы. Но я Вассу хорошо понимаю. Мне ее очень легко оправдать. Мне непонятна была жадность Аркадиной: мне не свойственна жадность. Очень смешной, курьезный случай был с жадностью: выходим из зала, и билетеры говорят: «Ну, что же вы такая жадная, нельзя ли это как-то подкорректировать, убрать? Что же вы так?!» Люди очень живо принимают это. И ладно бы просто зритель – свои люди.

 

– Режиссер Уланбек Баялиев в своем интервью говорит, что Железнова для него – метафора России? Вы себя Россией ощущаете?

– Да, он делает не семейную, а историческую драму, драму о России. Я уже когда-то, помнится, создавала образы, которые ассоциировались с Россией. Видимо, это судьба моя – Россию играть (Смеется. – Прим. автора.). А может быть, критики писали о моей роли в каком-то спектакле: это же образ России, растоптанной, униженной! Здесь, в спектакле Уланбека, Васса не растоптанная, она сама топчет, кого надо. Россию не сыграть, этот образ только режиссер может создать, подкрепить визуальным рядом.

Мы с Уланбеком говорим на одном языке: мне очень нравится, как он пробует все, – он классный. Хочется верить, что у нас все получится. Но до последнего, пока не выйдем на сцену, не поймем. Это должна быть философская история, большая, глубокая, поэтому режиссер просит нас уходить от бытовых жестов, бытового поведения. У нас будут белые лица: русские люди бледные, без солнца выросшие. 

 

– Ирина, в вашей актерской судьбе было уже много больших режиссеров: Праудин, Коляда, Козлов. Встретили ли вы своего режиссера, и что это для вас значит – найти своего режиссера?

– Я почти в каждом своем интервью возвращаюсь к человеку, который мне очень много дал, – это Николай Коляда. Он близок мне по духу. Может, все дело в том, что я с ним так много времени провела –18 лет! Огромный кусок жизни и понимание, что ты этого режиссера открыл для себя, и он тебя открыл для себя – и взаимное очарование, и первая любовь.

К нам в Драму приезжают прекрасные режиссеры, вот теперь это Уланбек Баялиев. Мне нравится Мирзоев, я с ним очень комфортно себя чувствовала, понимала с полуслова. И Панков, и Праудин. Григорий Козлов для меня – эталон Человека. Я бы хотела у него учиться жить так, чтобы ни о ком не сплетничать, ни о ком не говорить плохо. Это прекрасное ощущение – когда ты соблюдаешь себя в чистоте внутренней, не держишь фиги в кармане.

Мы, актеры, так всем этим заражены: куда ни придешь – начинаешь кости перемывать другим артистам. Это ужасно. Привычка, сложившаяся годами.

 

– А вот скажите: ваша Аркадина – Актриса Актрисовна, а вам удается не следовать инерции – не играть вне стен театра?

– Нет, не получается. Я смелая, только если надо в бой идти. Это я могу. А в быту я трусливая: в магазине, у врача. Если начинают хамить, теряюсь, расстраиваюсь. Я – псих, знаю, что занервничаю, поэтому избегаю нервных ситуаций – инстинкт самосохранения начал включаться.

 

– Насколько для вас важно понимание, что вы – профессионал?

– Понимание, что ты профессионал, должно быть, и это даже не обсуждается. Непрофессионалу в профессиональном театре не должно быть места. Человек может и не осознавать, что он не профессионал, но это уже дело дирекции. Не все могут играть главные роли, но это и необязательно. Ты можешь быть профессионалом в маленьких и даже эпизодических ролях. Да, тебе не хватает дыхания на главную роль, но ты можешь быть прекрасен в маленькой, но яркой роли, которую актеры называют роль-пуля. Вот как Козлов делает: сегодня ты играешь главную роль, а завтра слугу. И есть стимул: играешь и учишься. Это замечательно. А если человек будет играть только эпизоды, на которых не вырастешь, он может зачахнуть, спиться, озлобиться. Много актеров к пенсии ненавидят театр. И болезни все от этого – от неудовлетворенности, больных амбиций.

 

– Вам удается сохранять любовь к театру? Избегать больных амбиций, сомнений, не обращать внимания на зависть?

– Я – счастливый человек: у меня столько ролей, прекрасные режиссеры. Возможно, есть зависть со стороны коллег и прочие трудности, но я не хочу в это включаться, тратить на это энергию, нервы. Нужно молиться за людей, ненавидящих нас, чтобы они успокоились. Мне даже жалко людей, которые, в принципе, заслуживают лучшего, но удача не улыбнулась, не сложилось. Бывает, из-за характера не берут, а вовсе не из-за того, что актер плохой. Все режиссеры и артисты хотят работать быстро, бескровно, легко и весело, чтобы репетиция проходила в любви и веселье.

 

– В прошлом нашем разговоре вы сказали, что для вас важно быть неожиданной. Какие образы вы еще не воплотили, какие из них недоступны вам по какой-то причине?

– Сыграв столько, понимаешь, что уже пошел по второму или третьему кругу. Как бы ни был богат арсенал, все-таки он имеет границы. Конечно, хочется верить, что с возрастом что-то появится новое, и жизненный опыт даст возможность открыть в себе новую грань. Люблю удивлять и зрителя, и себя. Когда мы поставили «Чайку», у меня был ощущение, что раньше я ничего подобного не играла. Вот Аркадина – человек неискренний, все время играет, а хочется найти поворот, где он мог бы быть искренним.

 

– Мне кажется, вам это удалось. И в первом акте в сцене с Треплевым, когда вы меняете повязку, и во втором акте, когда явно предчувствуете смерть сына…

– Я вам так благодарна, что вы заметили. Просто кое-кто сказал, что это ужасно – такая неискренность, но Аркадину нельзя делать искренней, она не тот человек. Есть фрагменты искренности в ее образе, но их очень мало. Я играю неискреннего человека. Может быть, актрисам неприятно видеть в Аркадиной самих себя?

 

– Вы как актриса с собой сражаетесь? Что-то вас в себе не устраивает?

– Я борюсь с тем, чтобы не идти по проторенному пути. Но это сложно. Ты прочитал пьесу и иногда уже с первой читки понимаешь, как это играть и куда двигаться. И надо поломать, поискать что-то еще интересное, парадоксальное, пойти от противного, уйти в другую сторону…  Играть, как будто ты ничего не играл, с чистого листа. Прекрасно, когда находишь в привычном материале что-то новое. Найти в драматической вещи что-то смешное, нелепое – классно, а то зритель будет в тоске сидеть. И мы радуемся как дети, когда удается.

 

– Как долго вы к роли идете, сколько она с вами еще после премьеры живет?

– Для меня очень важно увидеть человека, которого нужно играть. В спектакле «На всякого мудреца довольно простоты» я сразу поняла, кого играю, представила этого человека, его голос, и мне было легко. А в «Чайке» мне нужно было найти среднее арифметическое между мной и вымышленным человеком. На это ушло много времени. Аркадину на сдаче я сыграла неправильно: первые две картины – один человек, а в следующих двух – другой. И на первой премьере на свой страх и риск, ничего не говоря никому, сыграла, как чувствовала. С таким ужасом ждала в антракте, что Григорий Михайлович прибежит и скажет: «Ты что стала делать? Играть другое, не то, что мы делали все это время!» А он ничего не сказал. И я укрепилась и на второй премьере еще точнее сыграла.

Пока идет спектакль, я пытаюсь искать и проверять, правильно ли играю: когда ты не повторяешь текст, а прочерчиваешь линию. А случается, приходит озарение: «О, играла столько лет, а этого не видела». Либо ты играл очень молодой, играл механически, соблюдал рисунок, а потом дожил до какого-то события в своей судьбе – и все для себя в роли меняешь, хотя это бывает очень сложно: темпоритм другой, партнер привык. Бывало, что от того, что ты паузу сделал, партнер забывает текст и хлопает глазами.

 

– А как сбрасываете роли и все переживания, которые с ними приходят?

– Сейчас-то легко, конечно. Раньше было сложнее. Я смотрю на молодых актеров, которые еще полчаса после премьеры плачут, трясутся. Сейчас поклон – выхлоп, выдох, душа уходит из этого спектакля, из этой героини, в конце поклона ты – это ты.

 

– Вы сейчас в основном в Театре драмы играете?

– Исключительно там. Мне кажется, у меня так много работы здесь и перспектив, грех бегать на сторону. Это свойственно молодости – хватать отовсюду. Это не значит, что с возрастом нужно останавливаться и не искать. Но, думаю, мне нужно искать здесь.

Мне хочется очень многое успеть сделать, пока есть физическая сила и память. Если хочешь быть до конца своих дней актером, нужно следить за здоровьем.

 

– С какими еще трудностями встречается актриса – красивая женщина?

– Ну, во-первых, я могу быть и некрасивой. Очень легко: не накрашусь и буду некрасивая. Я не считаю себя настоящей красавицей. У меня так мало своего цвета: нет бровей, бледность. Умыть – и никто не заметит, не узнает. Эта красота ненастоящая. А в детстве я вообще была заморышем. Когда выросла, лет 20 мне было, мама моей одноклассницы, встретив меня, сказала: «Ну, надо же, ты была такая неказистая, такая моль». Вот моя мама была природной красавицей, у нее были яркие черты лица. Меня с ней не сравнить. У меня что-то северное, холодное во внешности – Россия, в общем (Смеется. – Прим. автора.)!

 

Елена Азанова

"Культура Екатеринбурга"

культура.екатеринбург.рф/articles/673/i249295/